Журнал
финансовое просвещение и защита
прав инвесторов
  • arrow Тенденции развития экономики
  • arrow Развитие законодательства
  • arrow Бизнеспланы малому бизнесу
  • arrow Исследования в свободном доступе
  • arrow Индивидуальные исследования для бизнеса
Мир-Труд-Май и Оправдание Добра
Современники и Классики мировой мысли. На вопросы отвечает философ Соловьев Владимир Сергеевич
Мир-Труд-Май и Оправдание Добра
В этот праздник 1 мая на вопросы Современника XXI века отвечает классик российской философской мыли Владимир Сергеевич Соловьев


Вопрос: Какие аномалии человеческого общества существуют и почему до сих пор человеку внушают, что он немногим лучше животного?

Владимир Соловьев: Существуют три главные аномалии древнего общества: отрицание человеческого достоинства у внешних врагов, у рабов, у преступников. Успехи нравственно-общественного сознания в древнем мире – это безусловное утверждение человеческого достоинства в христианстве и в других мировых классических религиях (прим.).

Вопрос: Всех досаждает с завидным постоянством экономический вопрос и все также постоянно неразрешимы задачи: кто виноват и что делать. Где же истинное решение экономических проблем?

Владимир Соловьев: Истинное решение экономического вопроса - в нравственном отношении человека к материальной природе (земле), обусловленное нравственным отношением к людям и Богу. Заповедь труда: с усилием возделывать материальную природу для себя и своих, для всего человечества и для нее самой.

Вопрос: Не смотря на то, что Альфред Нобель невзлюбил математиков и отказал им в премии, современное общество, (по крайней мере публично) старается не обделять Нобелевскими премиями точные науки, в том числе – экономику. И если посмотреть на текущие работы по экономике, в том числе и награжденные Нобелевской премией, то можно увидеть, что объективность экономических законов редко связывается с объективностью необходимости совершенствования человеческой природы.
Верно ли противопоставление или обособленность экономики и нравственности?

Владимир Соловьев:Так как подчинение материальных интересов и отношений в человеческом обществе каким-то особым, от себя действующим экономическим законам есть лишь вымысел плохой метафизики, не имеющий и тени основания в действительности, то в силе остается общее требование разума и совести, чтобы и эта область подчинялась высшему нравственному началу, чтобы и в хозяйственной своей жизни общество было организованным осуществлением добра.
Никаких самостоятельных экономических законов без нравственности, никакой такой экономической необходимости нет и быть не может, потому что явления хозяйственного порядка мыслимы только как деятельности человека – существа нравственного и способного подчинять все свои действия мотивам чистого добра.
Самостоятельный и безусловный закон для человека, как такового, один – нравственный, и необходимость одна – нравственная. Особенность и самостоятельность хозяйственной сферы отношений заключается не в том, что она имеет свои роковые законы, а в том, что она представляет по существу своих отношений особое, своеобразное поприще для применения единого нравственного закона, как земля отличается от других планет не тем, что имеет какой-нибудь свой самобытный источник света (чего у нее в действительности нет), а только тем, что по своему месту в солнечной системе она особым, определенным образом воспринимает и отражает единый общий свет солнца.

Вопрос: Профессия адвоката, особенно финансового адвоката – да еще - если сей адвокат обладает хоть сколько-нибудь существенным аналитическим даром, почему-то ассоциируется с чем-то вроде нечистой силы. А фильм «Адвокат дьявола», даже если не брать в расчет таланты режиссера и актеров - просто шлягер современных умов. Неужели противоречия между правом и нравственностью не только имеются, но и неразрешимы?

Владимир Соловьев: Противоречие между правом и нравственностью – мнимое. Действительное противоречие и несовместимость существуют не между правом и нравственностью, а между различными состояниями как правового, так и нравственного сознания. А что независимо от этих состояний и их фактических проявлений пребывают и в правовой области, как и в области нравственной, существенные и незыблемые нормы, – в этом невольно сознается даже дух лжи, софистически нападающий на правоведение:

Законы и права, наследственным недугом,
По человечеству идут,
Их повсеместно, друг за другом
Все поколения несут.
В нелепость разум превратился,
И милость стала вдруг бедой. Страдай, коль внуком ты явился!
О праве том, с которым всяк родился,
О нем нет речи никакой.

(стихи из речи Мефистофеля Гете, процитированные в тексте книги Соловьева В.)

И Мефистофель признает это естественное право, жалуясь только, что о нем нет речи. Но на самом деле речь идет именно о нем каждый раз, когда вообще говорится о каких бы то ни было правовых отношениях. Нельзя судить или оценивать какой-нибудь факт из правовой области, какое-нибудь проявление права, если не иметь общей идеи права, или его нормы. Этою идеею, или нормой, пользуется сам Мефистофель, когда говорит, что известные права и законы из разумных стали бессмысленными, из благодетельных – вредными. Он указывает при этом только на одну сторону дела, именно на так называемый консерватизм в праве. И это явление имеет свои разумные основания, и проистекающие из него неудобства, на которых исключительно останавливается Мефистофель, устраняются другим явлением, о которых дух лжи не упоминает, имея на то свои основания.
Ведь, именно явление постепенного возвышения правового сознания есть действительное улучшение правовых установлений.

Априори человек, который считает себя или которого приучили считать себя материалом, винтиком, машиной, животным всю жизнь несет в себе огонек абсолютного добра, за который борются, который хотят уничтожить, чтобы превратить человека в вещь, именно за этот огонек абсолютного добра высшие силы идут на крест. (Примечание Редакции.)

Материал сопротивляется
По всем законом притяжения:
Он просто есть — нет унижения,
Он просто лом, он просто плавится...

Материал сопротивляется
Творец сжигает лучину до светла:
Да души грешные никак не каются -
То в воздух, то под землю до темна...

И только Ангелы и Демоны
В смертельной схватке реют огненно
Все грезы, видно, не изведаны,
Не все истоптано и сломлено…

(стихи Решетиной Е. Н.)


Вопрос: Сейчас, а в особенности – в контексте экономических противоречий особенно модно «кричать на каждом углу» о никчемности молодого поколения или об архаичности старых устоев. В общем, прямо моднейшая тенденция нашего времени – конфликт «отцов и детей».
Где же искать восстановление нравственной целостности человека?

Владимир Соловьев: Семья есть ближайшее восстановление нравственной целости человека в одном основном отношении - преемственности поколений (порядок временной последовательности); эта целость должна восстановляться и в более широком порядке сосуществования - прежде всего в пределах народа, или отечества.
Согласно существу нравственной организации народность не поглощает ни семьи, ни личности, а наполняет их жизненным содержанием в определенной национальной форме, обусловленной языком.
Эта форма должна быть особенною, но не должна быть исключительною: нормальная множественность различных языков не требует их разобщения и отчуждения. Вавилонское начало распадения человечества чрез единство смешения и сионское начало собирания чрез единодушие в раздельности. Истинное единоязычие есть общение и понятность многих раздельных, разделяющихся, но не разделяющих языков


Вопрос: То есть, с точки зрения нравственных основ и ценности человеческой жизни человечество едино?

Владимир Соловьев: Единство человечества и все основания, на которых утверждается единство народа, имеют еще большую силу в применении к человечеству. Единство происхождения; единство слова, не упраздняемое множеством языков; единство всемирной истории, вне которой нет и истории национальной
и наоборот - всемирная история не бывает должной при уничтожении отдельных народов (прим.).

Вопрос: Практически во всех религиях мира говорится о том, что Бог всегда дает человеку выбор. Такой выбор (как правило) имеет только два направления – в рай (жизнь вечную) или в ад (небытие, муки вечные). Однако, современные философы, ученые и, вслед за ними – практики и обыватели утверждают, что есть великое множество нравственных путей, этакий плюрализм выбора. Так - где же истина и разве мир настолько жесток, что дает только два противоположных пути?

Владимир Соловьев: Почему, однако, говоря о мире нравственном, мы указываем на выбор между двумя только путями? Да потому, что при всем обилии форм и проявлений жизни к самой жизни, к ее желанному для нас наполнению и увековечению ведет только один путь, а все другие, вначале так на него похожие, ведут, однако, в противоположную сторону, все более роковым образом удаляются от него и сливаются между собою, превращаясь, наконец, в один путь увековеченной смерти.

Между этими двумя принципиальными путями иные хотят отыскать еще какой-то - ни добрый, ни злой, а натуральный, или животный. ...Этот мнимо-третий путь принципиальной животности сводится к тому же второму пути смерти.
От этой дилеммы, от окончательного выбора между двумя путями добра и зла, - человек ни в каком случае избавиться не может.

Мы решили, положим, выбрать третий путь, животный, который ни добр, ни зол, а только натурален. Но ведь он таков именно только для животных и именно только потому, что животные ничего не решают и не выбирают сами между этим путем и каким-нибудь другим, а идут пассивно по тому единственному, на который они поставлены чуждою им силой.

А когда человек активно решает идти путем нравственной пассивности, то он явным образом лжет, творит неправду и беззаконие и вступает, очевидно, не на животный путь, а на тот (один из двух человеческих путей), который если не в начале, то в конце оказывается путем вечного зла и смерти.
Но что он хуже животного пути, это легко видеть и сейчас. Наши меньшие братья хотя лишены настоящего разумения, но чутьем душевным, несомненно, обладают, - и вот в силу этого чутья они хотя не могут с ясным осуждением стыдиться своей природы и ее дурного смертного пути, однако явно этим тяготятся, явно тоскуют по чем-то лучшем, чего они не ведают, но чуют.

Эта истина, некогда с высшею силой высказанная Апостолом Павлом (Римл. VIII 19 - 23) и потом менее сильно повторенная Шопенгауэром, может быть подтверждена всяким наблюдателем…. Остановиться на самодовольной животности человеку нельзя уже потому, что животные вовсе не самодовольны.
Быть животным сознательный человек не может; волей-неволей приходится ему выбирать между двумя путями: или становиться выше и лучше своей данной материальной основы, или становиться ниже и хуже животного. А собственно человеческое, неотъемлемое у него, заключается не в том, чем он становится, а в том, что он становится. И какое же приобретение человеку в том, чтобы клеветать на своих меньших братьев, лживо называя животным и природным им самим выбранный противожизненный и противоестественный путь дьявольского самоутверждения в недолжном?

Вопрос: Сегодня часто, даже в канун праздника Пасхи, можно услышать, что добро – это миф, а то и слабость, а касательно некоторых представителей «золотой молодежи» жизнь человеческая ценна только в контексте денег…
А если кто и выступает за финансовое благополучие – то либо финансы для избранных, либо «кто смеет хлеб просить, тот - ой как меркантилен». Где же произошла эта подмена понятий добра и зла?

Владимир Соловьев: Всеобщий характер этой идеи добра отрицается многими, но лишь по недоразумению. Нет, правда, такой мерзости, которая не признавалась бы где-нибудь и когда-нибудь за добро; но вместе с тем нет и не было такого людского племени, которое не придавало бы своему понятию добра (каково бы оно ни было) значения постоянной и всеобщей нормы и идеала.
Индеец, поставлявший себе в добродетель скальпировать как можно больше человеческих голов, признавал это добром и доблестью не на сегодня только, а на всю жизнь, и не для себя одного, а для всякого порядочного человека.
Эскимос, видящий высшее благо в наибольшем запасе гнилого жира от тюленей и трески, несомненно, придает своему идеалу значение общегодного; он уверен, что то самое, что нравится ему, хорошо также для всех времен и людей и даже для загробного мира; если он услышит о таких варварах, для которых гнилой жир отвратителен, то он или не поверит их существованию, или откажет им в достоинстве нормальных людей.
Равным образом и знаменитый готтентот, утверждавший, что добро - это когда он украдет много коров, а зло - когда у него украдут, присваивал такой этический принцип, конечно, не себе одному, а разумел, что для всякого человека добро состоит в успешном похищении чужого имущества, а зло - в потере своего.

Итак, даже при столь несовершенном применении идеи добра формальная ее всеобщность, т.е. утверждение ее как всегдашней нормы для всех, несомненно, сохраняется, хотя содержание этой предполагаемой нормы (т.е. данные ответы на вопрос: что есть добро?) совершенно не соответствуют здесь формальному требованию, представляя лишь случайный, частный и грубо вещественный характер.

Конечно, даже у самых низменных дикарей нравственные представления не исчерпываются ободранными черепами и уведенными коровами: тот же ирокезец и тот же готтентот соблюдают некоторую стыдливость в половых отношениях, знают жалость к близким существам, умеют преклоняться перед чужим превосходством. Но пока эти зачаточные проявления истинной нравственности стоят наряду с какими-нибудь дикими и бесчеловечными требованиями или даже отступают на задний план перед ними, пока свирепость ценится выше стыдливости и хищничество выше сострадания, - должно признать, что идея добра, сохраняя универсальность своей формы, лишена соответствующего ей действительного содержания.

Вопрос: О понятии справедливости мы узнаем со времен детских игр, школьных уроков, экзаменов и соревнований, а затем переносим во взрослую и профессиональную жизнь. В то же время, случаи травли во взрослой среде, да еще в скрытой форме встречаются чаще, чем в детской, хотя дети только интуитивно угадывают, что справедливо, а что - нет.
Может - мы все еще не знаем самого понятия справедливости?

Владимир Соловьев: Понятие справедливости (четвертая краеугольная добродетель) принимается в четырех различных смыслах.

В самом широком смысле справедливое есть синоним должного, правильного, нормального, верного вообще - не только в области нравственной (относительно воли и действия), но и в области умственной (относительно познания и мышления); например: "Вы рассуждаете справедливо или cette solution.
В таком смысле понятие справедливости, приближаясь к понятию достоверности, шире понятия добродетели и принадлежит более к теоретической, нежели к нравственной, философии.

Во втором, более определенном смысле справедливость (aequitas) соответствует основному принципу альтруизма, требующему признавать равно за все ми другими то право на жизнь и благополучие, какое признается каждым за самим собою.
И в этом смысле справедливость не есть какая-нибудь особенная добродетель, а только логическое объективное выражение того самого нравственного начала, которое субъективно, или психологически, выражается в основном чувстве жалости (сострадания, симпатии).

В смысле понятие справедливости принимается тогда, когда делают различие между степенями альтруизма (или нравственного отношения к подобным нам существам) и за первою, отрицательною, степенью ("никого не обижать") оставляют название собственно справедливости (justitia), а вторую, положительную, требующую "всем помогать", обозначают как милосердие (caritas, charite).
Это различение, имеет лишь условное значение, недостаточное во всяком случае для выделения справедливости в особую добродетель, ибо никто не усмотрит таковой в человеке, который, не нанося ближним прямых обид насильственными действиями, решительно отказывается помогать кому бы то ни было, или облегчать чьи бы то ни было страдания.
Так как нравственный мотив для того и другого, т.е. для воздержания от обид и для доставления помощи, один и тот же, именно признание чутких прав на жизнь и благополучие, и так как нельзя найти никакого нравственного мотива, который заставлял бы кого-нибудь останавливаться именно здесь, на полпути и ограничиваться одною отрицательною стороной этого нравственного требования, то ясно, что такая остановка или такое ограничение никак не могут соответствовать какой-нибудь особой добродетели, а выражают только меньшую степень общей альтруистической добродетели (симпатического чувства), причем никакой общеобязательной и постоянной меры для меньшего и большего здесь нет, а каждый раз оценка зависит от конкретных условий.
При известном развитии нравственного сознания в общественной среде отказ в помощи, хотя бы совершенно чужому или даже враждебному человеку, осуждается совестью как прямая обида, что вполне логично, ибо если я вообще должен помогать своему ближнему, то, не помогая ему, я тем самым обижаю его. Да и на низших степенях нравственного сознания в известных пределах отказ в помощи равносилен обиде и преступлению, напр. в пределах семьи, рода, военной дружины.

У народов варварских, где относительно врагов позволено все, так что самое понятие обиды не имеет здесь приложения, мирный странник или гость имеет право на самую деятельную помощь и щедрые дары. Но если справедливость предписывает благотворение или требует быть милосердным (у варваров - по отношению к некоторым, а с прогрессом нравственности - по отношению ко всем), то ясно, что такая справедливость не есть особая добродетель, отдельная от милосердия, а лишь прямое выражение общего нравственного принципа альтруизма, имеющего различные степени и формы своего применения, ко всегда заключающего в себе идею справедливости.

Есть, наконец, четвертый смысл, в котором принимается это слово. Предполагая, что объективным выражением правды служат законы (государственные, церковные), неуклонное следование законам вменяют в безусловную нравственную обязанность и соответствующее расположение к строгой закономерности или правомерности признают за добродетель, отожествляя ее со справедливостью.
Такой взгляд применим лишь в пределах своего предположения, т.е. всецело - к законам, исходящим от Божественного совершенства и тем самым выражающим высшую правду, ко всем же прочим только под условием их согласия с этой правдой; ибо подобает слушаться Бога более, нежели человеков. Таким образом, справедливость в этом смысле, т.е. стремление к легальности, не есть сама по себе добродетель, а может быть и не быть таковою, смотря по свойству и происхождению законов, требующих повиновения.

Вопрос: К сожалению, не только я прихожу к тому мнению, что люди совсем запутались в том, что нравственно, а что - нет, что допустимо, а что - не допустимо. Особенно ярко это видно на примере подрастающих человеческих душ, который находятся в стадии становления.
Неужели такой характер метаний людей имеет в своей природе кризис нравственной основы?

Владимир Соловьев: Есть ли у нашей жизни вообще какой-нибудь смысл? Если есть, то имеет ли он нравственный характер, коренится ли он в нравственной области? И если да, то в чем он состоит, какое будет ему верное и полное определение?

Нельзя обойти этих вопросов, относительно которых нет согласия в современном сознании.
Одни отрицают у жизни всякий смысл,
другие полагают, что смысл жизни не имеет ничего общего с нравственностью, что он вовсе не зависит от наших должных или добрых отношений к Богу, к людям и ко всему миру;
третьи, наконец, признавая значение нравственных норм для жизни, дают им весьма различные определения, вступая между собою в спор, требующий разбора и решения.

Ни в каком случае нельзя считать такой разбор лишним. При настоящем положении человеческого сознания даже те немногие, которые уже владеют твердым и окончательным решением жизненного вопроса для себя, должны оправдать его для других: ум, одолевший собственные сомнения, не делает сердце равнодушным к чужим заблуждениям.

Ясно, что смысл жизни не может совпадать с произвольными и изменчивыми требованиями каждой из бесчисленных особей человеческого рода. Если бы совпадал, то был бы бессмыслицею, т.е. его вовсе бы не было.

Даже культ силы и красоты невольно указывает нам, что этот смысл не заключается в силе и красоте, отвлеченно взятых, а может принадлежать им лишь под условием торжествующего добра.
Итак, смысл жизни заключается в ее добре, но этим открывается возможность новых заблуждений в определении того, что есть собственно добро жизни.


Интервью создано Решетиной Е.Н. на основании книги:  Соловьев Владимир Сергеевич «Том 8. Оправдание добра. Нравственная философия, 1894–1897». Санкт-Петербург. 1987.

Оригинал также доступен на сайте КнигоГид https://knigogid.ru/books/409111-tom-8-opravdanie-dobra-nravstvennaya-filosofiya-1894-1897
разместить в соцсетях :
вернуться ко всем новостям »